ТАТЬЯНА ЮРКОВА. ЗАЧАРОВАННЫЙ СМЕРТЬЮ.

 

Однажды Чжуану Чжоу приснилось, что он — бабочка, весело порхающая бабочка.
Он наслаждался от души и не сознавал, что он — Чжоу. Но вдруг проснулся, удивился,
что он — Чжоу, и не мог понять: снилось ли Чжоу, что он — бабочка, или бабочке
снится, что она — Чжоу. Это и называют превращением вещей, тогда как между
мною, Чжоу, и бабочкой непременно существует различие.
( Чжуан-цзы).

   

ГЛАВА  ПЕРВАЯ

 

  Все было...  

...как в самый обыкновенный день. А впрочем, не совсем...
    Вечером 25 ноября 1970 года в Главное полицейское управление Японии поступил экстренный раппорт: «беллетрист Мисима Юкио собственноручно вспорол себе живот». Самоубийство случилось в кабинете командующего Восточным округом японских Сил Самообороны генерала Кэнри Масита. Согласно прилагаемому тут же заключению судмедэксперта, два из трех осмотренных трупов были обезглавлены. Головы мужчин отсечены мечом. На трупах обнаружены множественные правосторонние и левосторонние колотые ранения в области живота. Так что смерть, по-видимому, наступила в результате обильной кровопотери...
   В тот же день на письменном столе в особняке литератора нашли прощальную записку: «Человеческая жизнь вовсе не беспредельна, я же жажду жить вечно. Мисима Юкио». А рядом в тоскливой тишине горбилась рукопись нового романа «Падение ангела». Последние минуты жизни этого человека были таковы, что дрогнуло бы даже самое черствое сердце. Мисима Юкио исполнилось всего сорок пять лет.
   Тем временем «пинкертоны» в полицейском участке проводили опрос свидетелей. Дело о неудавшейся попытке монархического переворота обещало стать до чрезвычайности громким. Впрочем, несколько листков из предварительных материалов следствия уже заполнили кривые размашистые иероглифы. И беглого взгляда на них вполне бы хватило, чтобы кое-что узнать о загадочной личности самоубийцы.

      Мисима Юкио (Кимитакэ Хираока) родился в Токио, 14.01.1925.
     Писатель, режиссер театра и кино, актер. В 1944 году по окончании привилегированной школы отмечен императором как один из лучших выпускников. Высшее образование получил в школе юриспруденции при Токийском Императорском университете в 1947 году... Среди его произведений — не мене 40 романов, множество блистательных пьес и... даже один путеводитель. Его перу принадлежат короткие рассказы, миниатюры для сцены и как минимум несколько томов литературных эссе. Его имя трижды попадало в списки претендентов на Нобелевскую премию по литературе. Политические взгляды и убеждения: монархист, стороннник традиционных ценностей, противник конституции. Составил комментарии к «Кодексу самурайской чести» («Вакаки самурай-но тамэ-ни»). В 1966 году публично заявил о своей солидарности с праворадикалами, вступил в японские Силы Самообороны. В 1968 году создал военизированную студенческую организацию «Общество щита»...
  Увлечения: искусство фехтования «кэндо» (обладатель пятого дана), культуризм, каратэ, кругосветные путешествия. Летал на боевом самолете, дирижировал симфоническим оркестром...
   Так, похоже, должны были бы выглядеть первые полицейские наброски на изрядно мятой рисовой бумаге? И наверное, немало полусонных чиновничьих глаз щурилось над жесткими этими выкладками материалов предварительного следствия по делу о попытке военного переворота. Так что от усталости кому-то даже могло привидеться, будто между прилизанными столбцами иероглифов тревожно мечется невесомое облачко. Оно то парило невидимой тенью над обшарпанными столами, то зависало над сваленными в кучу протоколами, канцелярскими принадлежностями и над кипой бумаг. И казалось, словно кто-то втихомолку скулил: « Теперь я блуждаю во мраке и навек повенчан со Смертью... А то, что прежде я так тщательно скрывал от собственной жены, кажется, вырвется наружу. Не знаю, заметит ли отечество гибель того, кто убил себя ради идеи?...» Впрочем, вряд ли у кого в ту минуту в полицейском участке могло шевельнуться в голове, что из тела знаменитого писателя, должно быть, просто-напросто отлетела душа.

 

   
   А теперь представьте себе,    
 

...что Мисима Юкио сидит в тихом своем кабинете, потягивая зеленый чай, и спокойно болтает с нами о минувшем. Может статься, он даже повинится кому-нибудь из нас:
   «День, когда я постиг, что навечно зачарован демоном смерти, стал одновременно самым светлым и самым темным в моей жизни».
Тогда, пожалуй, вы тут же отложите все свои дела и обратитесь ко нему с вопросом: «Как такое могло случиться, г-н Мисима Юкио»?
    Наверное, это странно. И Мисима Юкио заранее готов бы принять все упреки, но так оно все и случилось... Тот миг, когда он ощутил вдруг изысканную Красоту смерти, ее благовонное дыхание... Он стал одновременно самым ликующим и самым невеселым в его жизни. И не влюбись он тогда в загадочную ее усмешку, похожую на улыбку маски ноо, никогда бы не пришла ему мысль сделаться сочинителем.


   Он родился в Токио, в 14-й день первой луны 1925 года.

   
 
В сером небе, точно мелкий снег на ветру, змейками кружили свежие оксидентальные идейки. И в воздухе, напитанном запахом водорослей и перезрелых абрикосов, носились бабочки. У лестниц отелей озабоченно гудели автомобили. И где-то в кабаре или в ресторанчике на Гиндзе1, в сиянии догорающих свечей , какой-нибудь заезжий коммерсант из провинции (в котелке и с непременной тростью в руках) мусолил в тарелке порцию бифштексов в тридцать сэнов2 Ну, а темные потрескавшиеся зеркала в стенах отражали его бессчетное множество раз.
   Токио зализывал раны после великого землетрясения 1923 года. И нарядная Гиндза была сплошь облеплена европейскими данс-холами, кабаре и ресторанчиками. По вечерам эти новорожденные эмбрионы политики «открытых дверей» до отказа наводняли красивые барышни-официантки.3 Но хозяева и не думали им платить: перебьются, мол, чаевыми. Так что, побаиваясь ловких газетных репортеров, барышни время от времени вынуждены были тайно уступать натиску пьяной лести клиентов...
 

1Гиндза — букв. Серебряная улица, главная улица Токио.

2Сэн — 1/100 иены.

3Политика "открытых дверей" — курс на европеизацию Японии, взятый в cамом начале реформ периода Мэйдзи (1868 –1911)

   «Васурэ-е моно ка last year-но spring I-но fine day Сумида-но хана-ери Paris London...»4 И до чего же складно забубнили на европейских наречиях желтолицые обольстительницы из «веселых кварталов» в начале ХХ века на сцене! Особенно ловко щебетали они по-английски. Курьезные диалоги гейш с иностранцами зазвучали даже в пьесах театра марионеток дзерури. А спичи на английском украсили выступления ведущих актеров кабуки и ноо...
   Малютка появился на свет хилым и болезненным. Угрюмый и мрачный особняк его отца, крупного государственного чиновника, находился на самой окраине Токио. И месяца через два бабушка забрала чадо к себе...
   Случилось это почти в самый разгар моды на «сингэки».5 Уж во всяком случае театр «Цукидзи сегэкидзе» точно распахнул свои двери для публики.6.
   На узких улочках Токио кривились сотни небольших закусочных. Там всегда можно было полакомиться копчеными карпами, ухой из трепангов или акульих плавников. А в лавочках купить пакетик «умэбоси» - красноватой маринованной сливы. Все харчевни и забегаловки сохранились еще со времен средневековья. И с тех пор нос прохожих приятно щекотали ароматы карри, острой горчицы васаби и мраморного мяса сукияки.7 Вся эта японская снедь напоминала о вкусе стариков. Ну, да ведь это же были разносолы, рассчитанные на отцов и дедов. Такие же, как старинный театр ноо и кабуки...
   Токийские интеллектуалы обходили подобные заведения стороной. Они лихорадочно спешили в книжные магазины. И там с упоением читали надписи на корешках книжных полок: Ницше, Верлен, братья Гонкуры, Достоевский, Гауптман, Флобер...
   Япония вожделела исключительно новых декораций. Она была без ума от того, как, греясь у камина, рыжеволосые европейцы с трубкой в зубах ведут на сцене философские дискуссии или, восседая за столом, разделывают мясо, ловко орудуя ножами да вилками.
   И средь дождливых осенних сумерек то вверх, то вниз по серым крутым холмам токийских предместий, по тесным зрительным зальчикам новая драма «сингэки» фланировала в обнимку с переводной литературой. Рука об руку с Чеховым, Метерлинком, Зудерманом, Ибсеном, Стриндбергом, с Гауптманом. Посреди бамбуковых рощ, железнодорожных виадуков, мимо шумного рынка, мимо рикш, ломовых телег, лавочников и буддийских служек... Западное искусство напитало воздух ароматом скепсиса, иронии и смертоносной тоски. Ну, а собственное, японское? Увы, его давно сочли немодным.
   Впрочем, мальчугана воспитывали вовсе не для того, чтобы он стал писателем...
   Как-то бабушка напомнила ему о великом токийском землетрясении 23-ого года, о пожарах, о трупах, превших на солнце, и, что особенно сразило мальчугана - об останках младенцев. Ну, совсем таких, как он! Внук долго думал над ее словами. А из головы все не шли ужасные эти трупы. Он даже ощущал их зловоние. Тогда бабушка сказала, что те, кого любит Будда Гаутама, «Мудрец из рода Сакья», рано отправляются в мир иной. И слова эти надолго запали ему в душу, если не на всю жизнь...

 

 

 

4 Вспомни-ка Париж с Лондоном точь-в-точь как цветы на реке Сумида в тот самый прекрасный денек прошлогодней весной.

5 "Сингэки" букв , "новая драма". Здесь речь идет о современной драматургии европейского плана, появившейся в Японии в начале XX века.

6 Театр "Цукидзи сег э кидзе" ( 1924–1929 ) — составил целую эпоху в истории "сингэки , как, впрочем, и художественная практика его основателя, режиссера и драматурга Осанай Каору ( 1881–1928). Свою версию создания современного театра в Японии Осанай связывал в первую очередь с представителями европейской "новой драмы": Чеховым, Метерлинком, Зудерманом, Ибсеном, Стриндбергом, Гауптманом, с немецкими экспрессионистами и драма тургами стран Южной Европы, Англии и Америки: О'Нилом, Пиранделло, Роменом Ролланом и Чапеком. Пьесы же японских авторов, созданные к моменту появления "Цукидзи", совершенно не вписывались в круг его пристрастий.

7 Мясо "сукияки" — прежде его тушили в глубоких чугунных сковородках с луком, хризан темами, грибами "сиитакэ" , "тофу", лапшой и съедобным корнем "конняку". Сегодня его не жарят, а скорее варят в специальной сковороде. Сукияки, как и многие другие блюда, готовят прямо за столом.
Мраморное мясо — нежнейшее мясо очень высокого качества. Во время откорма телят поят пивом и делают им массаж. Главное, чтобы животное как можно меньше двигалось.
Грибы "сиитакэ" — их выращивают на поленьях дерева "сии". Отсюда и название. На востоке их называют эликсиром жизни благодаря целебным свойствам. Продается "сиитакэ" в свежем виде с поздней осени до весны, а в сушеном — круглый год. Используются также в порошке. Из свежих грибов готовят супы и блюда в горшочках, жарят на вертеле или в духовке. Сухие грибы тушат. Ножки грибов добавляют в бульоны для аромата. "Тофу" — мягкий незаквашенный соевый творог.
Корень "конняку" — желатинообразный брусок жемчужного цвета. Готовят его из ямса (языка дьявола, разновидности картофеля — в простонародье "таро"). Бывает светлый, темный и в крапинку. Сам по себе безвкусен. Используется в виде тонких длинных нитей.

ГЛАВА ВТОРАЯ

 

В 1931 году...  

...его отдали в школу. Школа была привилегированная, для детей из знатных семей. И он тут же изведал на себе, что такое школьные медосмотры. Школьники вообще не переваривают их. А для него, такого тщедушного, нескладного и бледного, это всегда было сплошным унижением. О, какую же острую и мучительную ревность мальчишка испытывал по отношению к своим самоуверенным сверстникам.
    Однажды наш подросток влюбился. В кого? В одноклассника. Тот казался Мисима прекрасным принцем императорской крови, обреченным на страшные мучения. Палачом, разумеется, был школьный учитель, подвергавший всех притеснениям. И Мисима как будто даже читал в глазах этого господина: «Эй, ты, Кимитакэ-сан, я убью его. Потому, что в сказках все прекрасные юноши должны непременно погибнуть». Быть может, одноклассник даже ни о чем не догадывался. Да и Мисима ни словом не признался ему. Вот только не раз сам себе представлял, как мускулистое тело сердечного друга пузырится кровью в цепких когтях ужасных хищников. Как красиво оно рдеет, пока чудовище медленно увечит его здесь же, прямо в школьном саду. А Мисима тем временем любуется им, замызганным с ног до головы кровью и пылью. И тут зачастил дождь. Когда Мисима, наконец, очнулся от наваждения — в глаза ему бросился кроваво-красный куст бугенвиллии. Она так чудесно багровела в самом дальнем углу школьного сада...
    Вряд ли он точно запомнил, где впервые увидел танец гейши с веером... Она то открывала, то складывала веер и при этом проделывала волнообразные движения телом. А руки ее тем временем подражали струям уходящей реки. Дома он тоже попытался выработать у себя такое же неподвижное выражение лица, как у тех танцовщиц. И бабушка, шутя, заметила, что это называется «улыбка ноо».

— Почему? — удивился подросток.

— За ее сходство с застывшими чертами маски театра ноо, — спокойно объяснила она внуку. — Ведь каждый волен толковать выражение маски, как ему заблагорассудится.

Ну, а Мисима в тот момент страстно захотелось увидеть, что же такое ноо и эта улыбка маски?..

   Как-то в лавке старьевщика Мисима наткнулся на старинную маску театра ноо. Он давно заметил, что его безумно тянет подолгу смотреть на них. Одна и та же маска в течение дня выглядела по-разному, но... никогда она не бывала одинаковой дважды. Ему и самому нравилось примерять на себя разные маски. Потому, что стоило раскрыть окружающим свое подлинное лицо, как они тут же принимали его за маску. Когда же Мисима сам натягивал маску, люди считали, что он, мол, предстал перед ними в истинном своем обличье. И тут вдруг Мисима припомнился особняк, где он родился.
    Его безнадежно угрюмые стены, громадная полупустая гостиная, нарядные ворота у дома. Потом ему почудилось мерцание солнечных лучей на большой купели из дерева, крытого лаком. Мисима окунали в нее новорожденным... Он даже ощутил, как к горлу подкатил свинцовый комок. А после все колотил адский смех. Похоже, тогда он постиг, что где-то там впереди его ожидает самоубийство.
    Он жаждал жить так исступленно, чтоб в любую минуту можно было умереть без тени раскаяния, хотя... Вел достаточно неприметную жизнь вместе с бабушкой в затхлой ее обители. Вот так постепенно на дне души и забрезжило у него желание излить это настроение на клочке шершавой рисовой бумаги.

 

 
  В серый, дождливый осенний день...    

...он заглянул после школьных занятий в кафе. Мисима любил сидеть там, слушая музыку, льющуюся из граммофона. Эта музыка как-то удивительно пронзала душу. Он подождал, пока пластинка умолкла. Потом подступил к граммофону и глянул, что же там было начиркано на пластинке. Надпись почти истерлась. Он так ничего и не разобрал. И вдруг до него дошло. Тот, в чьей душе впервые забрезжила такая красивая мелодия, наверное, немало грешил? Во всяком случае, хотя бы нарушил заповедь «не прелюбодействуй». Тот человек, наверное, тоже метался между чувством и долгом, как герои Тикамацу Мондзаэмона (1653–1724).8 Но вряд ли он был похож на безжалостных и отважных воинов эпохи Муромати (1333–1573). Ведь те всегда точно знали, как поступать. Никогда их не жгли сомнения. Они были преданы исключительно долгу. Отчего-то ему стало грустно. Потупив голову, Мисима доплелся до своего столика. А там уже дымилась в черной лаковой кадушке густая похлебка «мисо» из перебродивших бобов.9 Цветом она напоминала темную лужицу крови. И по сторонам подымался душистый запах маринованного имбиря, соленой редьки «дайкон» и жареных каракатиц.10
    Наступил 1940 год. Ни у кого уже не оставалось сомнений: Япония ввязалась в войну. Правительство заключило тройственный пакт с Германией и Италией. Японские войска оккупировали большую часть Китая и уже маршировали по джунглям Юго-Восточной Азии.
    Пайки с едой отпускали по продовольственным карточкам. Полки в магазинах Токио тут же опустели. В борделях наложили запрет на продажу алкоголя. В военной полиции, в армии, в военно-морских силах появились гейши. Впрочем, многие из них подались в разведку и, говорят, создали широкую агентурную сеть...
    Мисима одолели злые демоны, демоны ХХ века. Он почувствовал острую зависть к воинам средневековья. Они полагались на Будду и подчинялись своему господину. А он? Он лишь предвкушал свидания со Смертью. И это ожидание переполняло все его существо трепетом неслыханной радости.
    Весной 1941 над Токио зажужжали американские боевые самолеты «Б-25»... И в тот же год появился на свет первый романтический опус шестнадцатилетнего юноши. Повесть называлась «Цветущая роща» («Ханадзакари-но мори»). И все, наконец, узнали новое имя подростка Кимитакэ Хираока. Начинающий литератор взял себе псевдоним — Мисима Юкио.
    А весной 43-ого полностью урезали карточки. И в марте 44-ого модный писатель Нагаи Кафу сделал печальную запись в своем дневнике: «С завтрашнего дня закрыты все рестораны и чайные домики»... Летом того же года Мисима, наконец-то, распрощался со школой, и даже был удостоен величайшей чести: в императорском приказе его отметили как одного из достойнейших выпускников.
   Самое ужасное началось в 45-ом, в последний год войны. Воздушные сирены над Токио надрывались каждую ночь. Американские «Б-29» обрушивали такой безумный бомбовый ливень, что на городские улицы падали одни лишь черные, пропитанные гарью снежные хлопья... В Есивара до тла сгорел публичный дом с сотнями женщин, запертых хозяевами внутри...
    Как и все остальные, Мисима страшно боялся воздушных налетов. Слишком уж это обыденно сгинуть вот так. Для него не было ничего омерзительней, чем подобное соединение повседневности с праздником смерти. Его преследовал упадок сил. Но, похоже, он сам догадывался о причине своего недомогания. Это был стыд за то, что Япония потерпела поражение в войне.

 

 

 

 

8 Тикамацу Мондзаэмон (наст , имя Сугимори Нобумори, 1653–1724) — японский драматург. Создал свыше 120 пьес для театра марионеток "дзёрури" и около 30 драм для театра кабуки, в том числе бытовые ("сэвамоно"):
"Двойное самоубийство в Сонэдзаки" (1703),"Гонец в преисподнюю" (1711) ; и исторические ("дзидаймоно"): "Победоносный Кагэкие" (1686), "Битвы Коксинги" (1715).

9 Мисо — ферментированная бобовая
паста для приготовления супов, выпечки, овощных и рыбных блюд. См. также ниже прим. № 1 к пьесе Мисима Юкио "Принцесса Лунного Лавра".

10 Соленая редька дайкон — на самом деле это сладкая белая редька. Едят ее в сыром, маринованном, сушеном и вареном виде. В пищу идут и листья, и корни.

 

А спустя два года после войны...  
 

...Мисима Юкио завершил курс наук в школе юриспруденции при Токийском Императорском университете и получил престижное место в Министерстве финансов, но...
   Тут к сентябрю 1948 подоспел приличный издательский контракт на роман «Признание маски» («Камэн-но кокухаку»). И после восьмилетнего прозябания в безвестности, наконец-то, пробил его звездный час. Мисима Юкио вдруг стал знаменит.
     Точно срывая один за другим лепестки роз, он с изяществом и легкостью выставил на всеобщее обозрение в романе внутренний мир молодого человека, раздираемого садомазохистскими наклонностями и гомосексуальными комплексами. А стало быть, безжалостно вывернул наизнанку собственную душу. Все то, что терзало и жгло его самого, хотя... Вместе с дикой болью и муками при этом вызывало в нем бурю неземного восторга.
     Далее один за другим последовали романы «Тайное удовольствие» («Хигэро»), «Жажда любви» («Ай-но каваки»), «Белые ночи» («Дзюнхаку-но еру»), «Молодое время» («Аой-но дзидай»), «Запретный цвет» («Кинсеку»), «Шум волны» («Сиосай»), «Водопад» («Сидзумэру таки»), «Храм Кинкакудзи» («Кинкакудзи»), «Шелк и светлые надежды» («Кину то мэйсацу»), «Забавы зверей» («Кэмоно-но тавамурэ»), «После банкета» («Утагэ-но ато») и проч., и проч. (и это не считая повестей, сборников рассказов, пьес и тому подобного)!
     Что? Семья? Признаться, он толком так и не понял, что же это такое. И зачем? Ах, да... он забыл вам сказать. Детей у него нет.
     Тем не менее Мисима был женат. И если бы вы спросили: «Ради чего, Мисима-сан? Может, только ради приличия?» Пожалуй, он согласился бы с вами. Он всегда был зачарован лишь одной своей вечной возлюбленной. Единственной законной его наложницей была Смерть. Жизнь никогда по-настоящему не владела его сердцем. Впрочем, жена Мисима Юкио вряд ли догадывалась о том, что супруг вообще-то не раз предпочитал ей мужчин. Вы спрашиваете, где же писатель заводил с ними знакомства? Да где угодно, хоть в гей-клубах на Гиндзе. А в принципе он всегда чувствовал себя одинаково легко и с мужчинами, и с женщинами...
     Любить или быть любимым? Разве в этом дело? Как-то во время урока в школе Мисима попросили определить активную и пассивную форму этого глагола. Он тогда долго ломал голову над заданием учителя. Интересно, мог ли он вообще определить, что для него важней? И удастся ли ему когда-нибудь сказать: да, действительно он любил...
    Однажды Мисима что-то записывал кисточкой в блокнот. Внезапно иероглифы ощерились на него невыносимой скорбью. И тут его взгляд упал на рамку с фото императорской семьи на письменном столе. В выдвинутом ящичке стола пылился раскрытый футляр со старинным клинком XVI века. Как же он раньше не приметил его? В свете тусклой лампы меч как будто скалился на него. И Мисима даже послышался чей-то ехидный шепот:

— Убей, убей, убей...

    Он оглянулся по сторонам, но в комнате никого не было. Впрочем, какое значение все это имело для него? С потолка кабинета на Мисима опять таращилась смерть. Вообще-то он давно почувствовал презрение к жизни, но... Отчего? Он и сам не понимал.
    Похоже, чем трагичней было для него переживание несовершенства мира, тем сильней Мисима душила змеиная тоска по волевой, мужественной и необыкновенной личности.
    Как-то в газетном киоске Мисима купил толстый глянцевый журнал. На первой странице он наткнулся на статью о самом себе. Автор все восторгался его талантом. Наверное, он и вправду у него был? Там же писатель прочел, будто бы г-н Мисима Юкио превратился в близорукого и истеричного политика.
    Н-да, а в самом конце статейки он обнаружил весьма пафосный диагноз. Дескать, жажда «сверхчеловека», стоящего над обществом и миром, приняла у него экзальтированные формы. Вот она-то, мол, и вылилась в культ императора. В преклонение перед «самурайским кодексом чести». В навязчивую идею воспитывать молодых японцев в духе преданности императору и самурайским традициям. 
    Ну, что ж, каждый врач ставит свой собственный диагноз, — подумал в ту минуту писатель, сидя в ресторане на окраине Токио. Мимо прошлепал одноглазый рикша...
    Наутро он припомнил, что во сне совершил харакири.
    В том сне сегун Тоетоми Хидэеси (1536–1598) даже похлопал его по плечу... Правая его рука сжимала эфес сабли. Широко раскрытые глаза пламенели отвагой и прямотой. Мисима казалось, будто он прочел в них решимость принять смерть. Неистовую радость промчаться на солнечной колеснице навстречу ей. Он почти осязал, как наливаются эти глаза сиянием райской горечи Великого Смысла. А неподвижная фигура Тоетоми воплощала для него все то, ради чего Мисима жил сам: Императора, Японию, Боевое Знамя.
    Похоже, его свидетелем стал сегун. Ведь у харакири непременно должен быть свидетель. А если все же это было не во сне?

 

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

 

 

 

«Чем скорее мы выходим из состояния,
называемого «человеком», тем лучше для нас».
(Свами Вивекананда)

 

   
Так вот. 
   
      Утром, на 25 день одиннадцатой луны, Мисима принял ванную. Прямо на голое тело напялил парадный мундир. Он не упустил из виду ни накрахмаленной набедренной повязки, ни белоснежных перчаток. Потом он поднялся наверх, в свой кабинет. В нем казалось все было напитано дивным благоуханием смерти. И тут Мисима начал пристегивать старинную самурайскую саблю.
    Он взглянул на сверкающую сталь. И его вдруг одолела нестерпимая жажда отведать ее на вкус. Он едва притронулся к ней языком. Металл оказался чуть приторным...
    К зданию штаба Сил Самообороны их машина подоспела минута в минуту, как и было условлено. Мисима и четверых его друзей принимал адъютант командующего Восточным округом. Он сопроводил всех в кабинет генерала Кэнри Масита. И тут Мисима подал условный знак своим спутникам. Один из них набросился на генерала. Но, похоже, липкий этот адъютант сразу заподозрил неладное и успел позвать на помощь. Так что через пару минут в кабинет вломились пятеро верзил в офицерских мундирах. Впрочем, с ними тут же справились и в секунду предъявили ультиматум. В случае если на плац не будут выведены подразделения Сил Самообороны, тогда... Сэнсэй Кэнри Масита — явно больше не жилец на этом свете.
    Через полчаса Мисима уже произносил последнюю в своей жизни речь. Где-то внизу, прямо под ним, гоготали солдаты и драли луженые глотки офицеры Сил Самообороны. А Мисима все говорил о том, что незачем, мол, военным защищать японскую конституцию. Ведь она запрещает существование армии... Похоже, Мисима оказался единственным своим слушателем. Над головой уже вовсю трещали полицейские вертолеты... Тогда он трижды прокричал: «Да здравствует император!» и, разочарованный, проковылял в кабинет командующего.
   

    Он упал на татами — спиной к стене.11 И стал неспешно расстегивать ворот мундира. Снял ремень и приспустил брюки так, что уже замаячила белая набедренная повязка. Когда живот совсем оголился, Мисима сжал правой рукой клинок, точно собрал всю свою волю в кулак.
    Прохрипев последний раз «Да здравствует император!», он, наконец, изо всех сил всадил острие в нижнюю часть живота...
    Дикая боль обрушилась на него кипящей лавой. Тем временем правая рука с саблей намокла от хлынувшей крови. А белоснежные перчатки и набедренная повязка побагровели. В ледяном поту Мисима прикрыл веки. Он ощутил себя крошечным беззащитным зверьком, заколоченным в клетку адских мучений.
    Он снова насел на клинок, чтобы вогнать саблю как можно глубже. Лезвие увязло где-то в его кишках... Боль сделалась отчаянно нестерпимой. Тут края раны разъехались, и внутренности Мисима вывалились на пол.
    Он вцепился в татами. Неподъемно тяжелая сабля все время норовила выскользнуть из рук. Наконец, Морита, один из его друзей, согласившийся по обычаю стать свидетелем, перехватил меч. Он прицелился клинком прямо в горло несчастному, но... промахнулся. Тогда еще кто-то из сопровождавших отобрал у несчастного меч и насквозь пропорол Мисима шею.
   Неожиданно что-то хрустнуло... — и тут голова Мисима отделилась от тела. Она чернела в стороне от трупа — лицом вниз. Глаза провалились. А кожа приняла оттенок ссохшейся глины. На лице его как будто застыла мертвенная усмешка. Прознай об этом, бабушка, наверное, сказала бы, что это и есть улыбка маски ноо...
   Ну, вот, стало быть, он, Мисима Юкио, сорока пяти лет от роду, по собственной воле шагнул навстречу смерти, совершив ритуал харакири. А, знаете, ведь ему досталась привилегия, доступная немногим... Да, наконец-то, он изведал вкус абсолютной свободы духа, вкус сокровенного знания...

 

  11 Татами — соломенный мат размером 1,5 кв. м. Служит для настилки пола.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

   
 

Тот, кто развлекает, несет земле мир,
тот, кто правит — порядок.
(Конфуций)  

Сквозь прорези в маске Глаза актера
смотрят туда, где лотос благоухает.
(Мацуо Басе)

 

   
  ОДНАЖДЫ В 1879 ГОДУ...    
 

...генерал Улисс Грант надумал совершить мировое турне и заодно наведаться в Токио. Благо он, бывший американский президент, уже целых два года находился в отставке. Словом, когда наш герой попал на «желтолицые» берега, принимавшая сторона все в растерянности ломала голову: чем бы эдаким развлечь почтенного гостя?
   Наконец, пригласили прославленного Хосе Куро, актера театра ноо. Чтобы тот выступил перед старым воякой, командовавшим армией Севера еще во времена Гражданской войны (1861–1863 гг.). И наверное, внимая изысканному символическому танцу маститого лицедея, генерал неплохо в тот вечер поспал, но... Потом? Как ни странно, Улисс Грант расточал направо-налево восторги по поводу утонченного зрелища. А напоследок даже прибавил: «Вы непременно обязаны сохранить искусство ноо». Говорят, рекомендация американского генерала спасла театр ноо от вымирания...
    Удивительно, но к этому аристократическому виду искусства военные благоволили всегда. Особенно экстравагантный сегун Тоетоми Хидэеси (1536–1598). Однажды во время корейского похода для сегуна отгрохали плавучую сцену. Чтобы главнокомандующий лично мог репетировать спектакли ноо. И как-то танцуя на сцене, Хидэеси вдруг взял да прервал свое выступление. Потому, что срочно пришлось дать приказ о немедленной отправке съестных припасов для армии в Корее... А потом как ни в чем ни бывало, Хидэеси продолжил танец. Между прочим, именно при нем, в 1596 году, профессоналов ноо практически возвели в ранг самурайства.
   С тех пор сегуны и крупные феодалы сами стали выплачивать наследственное жалованье актерам ноо. И повелась мода использовать спектакли ноо как искусство на официальных церемониях. Вместе с аристократизацией в XVII веке произошла также канонизация пьес ноо. Так что и текст, и позы, и костюмы уже воспринимались исключительно как придворный ритуал.
   Впрочем, если бы не еще один верховный главнокомандующий — эстетствующий сегун Асикага Есимицу (1358–1408), наверное, просто никто бы не узнал, что же такое театр ноо? И, похоже, никогда бы уже не были созданы шедевры канонического его репертуара. А их не менее 250.
   Признаться, добрая их половина принадлежит Дзэами Мотокие (Юсаки Мотокие, 1363–1443), великому актеру, драматургу и основоположнику эстетики ноо. Благодаря милостям сентиментального сегуна до нас дошли еще и эстетические трактаты Дзэами Мотокие по теории ноо и как минимум восемь драматических опусов его отца Канъами Киецугу (Юсаки Киецугу, 1333–1384), основателя театра.

 

   
  
В 1374 ГОДУ...
   
 

  ...в галереях храма Касуга в Нара монахи неспешно разжигали вязанки хвороста вокруг сцены. В последний раз просочившись в нарядную толпу прихожан, солнечные лучи прокрались к раскидистым веткам большой старой сосны у золоченного задника сцены. Потом скользнули вдоль рощицы из молодых криптомерий у помоста «хасигакари» и... Тут же угасли.
    Слева от задника сцены до самых кулис лениво змеился помост. А по бокам от него нависал карниз соломенной крыши...
    Дзэами Мотокие исполнилось тогда ровно восемь лет. И отец его Канъами Киецугу, как обычно, суетился в «зеркальной обители», готовясь к выходу. На небольшом алтаре пылились распечатанные бамбуковые коробки с масками. Тут же рядом громоздились мешочки с подношениями и глиняные бутылочки с рисовой водкой «сакэ».
   Канъами уже принарядился в костюм из нескольких кимоно. Их всегда надевали одновременно, чтоб края воротника нижнего платья немного высовывались из-под верхнего. Он обмакнул пуховку в чашечку с рисовой пудрой. И тут в комнатку постучали.
    Сын его уже справлялся с полосатым занавесом, крепившимся у нижних углов к двум бамбуковым шестам. Так что полотнище взметнулось вверх, и... В дверном проеме вырос запыхавшийся посланник сегуна Асикага Есимицу.

— Сегун повелел начинать представление, — объявил пришелец.

 

   
 
СЛАВА...
   
 

...о бывшем синтоистском служке Канъами Киецугу распротранилась по всей Японии. Никто в дни празднеств на территории храма Касуга не мог тягаться с Канъами в искусстве исполнения музыкальных сценок «саругаку-но ноо».12 Говорили, будто для своих выступлений Канъами взял все лучшее из ритуальных плясок «дэнгаку» и из танцев «кусэ-но май».13 А теперь сам сегун загорелся желанием полюбоваться на его ремесло.
   Мальчишка молча подал батюшке маску доброго старца Оокина. Тот осторожно прикоснулся к ее краям — в тех местах, где крепились шнурки. Потом он застыл на мгновение, пристально рассматривая ее, точно увидел впервые. Маска была совсем легкой, из особой породы кипариса. Густой слой прозрачного лака поблескивал в предзакатных лучах. Притихшему подростку даже показалось, будто она кивнула ему. Он тут же скривил свои губы — ей в ответ.
    Потом украдкой принялся наблюдать за отцом и сразу заприметил, как изменилось выражение его глаз. Как весь облик лицедея стал иным, точно в него переселилась маска. Пусть совсем еще ребенок, Дзэами уже усвоил: в их труппе маски задавали рисунок роли и служили главным средством выразительности.
    Тем временем отец осторожно натянул маску. И с той минуты они уже не существовали по отдельности. Мальчуган даже не сразу смекнул, чьи же глаза засверкали в прорезях...
    Наконец, на полутемных подмостках незаметно устроились в один ряд музыканты. Тут же слева притулился и слуга «кокэн», подсоблявший актерам на сцене. На привычное место сел флейтист с оркестром из трех барабанщиков. А хор из восьми певцов занял площадку справа. Когда полилась музыка, барабанщики вскрикнули, и... В отблесках пламени на слабо освещенной сцене показался Канъами.
     Вышагивал он по светлому дощатому полу по-особенному, начиная с пятки. При этом еще поскользив, слегка приподнимал носок. Телодвижения его сильно напоминали походку буддийских монахов. И в тишине шаги раздавались удивительно звонко. Мальчишка Дзэами отлично знал почему. Просто в земле под сценой вырыли несколько ям, и в каждой из них установили по огромному чану.
     Канъами тут же ринулся к левому столбу и на минуту оцепенел возле него. А когда запищала флейта, он начал свой танец с веером.
    Шея его, выступая из пышных одежд, смотрелась на сцене поразительно красиво. Как и руки, от запястья до кончиков пальцев.
    Веер превращался в них то в меч воина, то в чашу для вина, то в стрелу для лука. Канъами то раскрывал, то складывал веер, то медленно подносил его к потупленному лицу, то живописал им лунную ночь или любование луной...

— «Поистине он демонстрирует высшую форму мужской красоты, отшлифованную тайфунами и ливнями», — пришел в восторг от тонкой гармонии красок сегун Асикага... Сердце его, похоже, клокотало от радости.

  И тут вдруг верховный военачальник приметил сорванца Дзэами. Тот исполнял детскую роль «коката». Скуластое лицо цвета спелой пшеницы отливало глянцем. Зеленоватый блеск парчи дивно оттенял румянец на смуглых щеках. Полные, резко очерченные губы притягивали к себе в лунном сиянии не хуже девичьих. Влажная белизна зубов подчеркивала холодную правильность красоты.
  Сегун не сводил с мальчишки взора. Глаза его заволокла легкая печаль... Где-то недалеко пылали костры. В сиянии свечей и масляных горелок поблескивали подмостки. А луна лениво взирала с неба на золоченые костюмы актеров. Дворик храма Касуга окутала мгла.

 

 

 

12 Саруга к у-но ноо — особые формы кос тюмированных средневековых театрализованных народных игрищ, состоящих из пения и танцев.

13 Пляски "дэнгаку" — букв, деревенская музыка, XII век.
Танцы " кусэ-но май" — букв, мелодический танец, XIV век.

СЕГУН АСИКАГА ЕСИМИЦУ...    
 

...вел роскошную жизнь у себя в Золотом Павильоне, в Киото, в районе Муромати. Он души не чаял в китайских нарядах и вообще во всем китайском. Так что слуги носили его исключительно в китайском паланкине. Впрочем, сегуну были по сердцу не одни лишь китайские товары, но... и незамысловатая философия дзэн (кит. «чань»). Удивительные истории о том, как однажды под кроной дерева Будда достиг просветления в позе «дзадзэн»... А «дзадзэн», собственно, и значило: сидеть, сосредоточившись, поджав ноги и непременно закрыв глаза.
   Недаром в районе Муромати уже выросли сразу пять дзэн-буддийских монастырей. Особенно же Асикага Есимицу впечатляла образованность дзэнских монахов. Вот и назначил их утонченный властитель своими советниками по вопросам внешних сношений. И при нем замечательно процветали дипломатические и торговые связи с Китаем.
   Но! Больше всего сегуну пришлась по вкусу чайная церемония. Ее только что завезли из Китая дзэнские послушники. До чего же приятное это занятие — часами высиживать на коленях, предаваясь раздумьям о «дхьяне» (японск . «дзэн») . Тогда сегун внимал вкусу воды. Прислушивался, как звенит она в кипящем глиняном чайнике, точно бронзовые колокольчики на ветру. И в необремененной житейскими заботами, свободной его душе рождались один за другим «изначальные образы». То особое состояние пустоты, когда вещи возвращаются к своему корню и становятся как бы сами собой. А все препятствия между ними исчезают.

— Разве «путь чая» не есть дзэн? — размышлял властитель в такие минуты. — Ведь дзэн — это учение о достижении озарения «сатори». А что значит «сатори»? Это же, когда выявляется подлинная природа всего. Хм-м, а разве представления ноо не рисуют «изначальный образ» Вселенной? — и здесь его мысли неизбежно возвращались к сценической площадке храма Касуга.

   Потому, что Асикага Есимицу обожал театр... Не оттого ли, что драма ноо тоже родилась под сенью буддийских монастырей и храмов? Словно морская губка, она впитала в себя буддийское миросозерцание. Вот ведь даже имя Канъами Киецугу явно монашеского происхождения. Фамилию Канъами (1333–1384) в самом деле слепили из первых слогов имен Кандзэон (буквально: «внимающая мирским звукам», кит. Гуаньшиинь, санкскр. Авалокитешвара) и будды Амида ( Амитаба — санскр .).
    А имя его сына Дзэами? И его сложили точно так же. Вот только из второго слога гипнотизирующего этого сочетания Кандзэон. Ну, правда, с сохранением первого — от Амида.
   К тому же и отец, и сын разделяли учение «дзэн». Хотя представления свои в буддийском храме Канъами все же рассчитывал на светского зрителя, но... Естественно, притом знакомого с дзэнской традицией.
   «Драмы ноо, по сути, — это же феерическое развитие темы трех главных буддийских заповедей, — лениво ворочались мысли в голове сегуна Асикага. — Жизнь — есть страдание. И, значит, пагубно потакать страстям. А единственное, что ведет к избавлению от страданий — это уничтожение страстей».
   Верховный военачальник не ошибался. Буддизм действительно преломился в театре ноо. И особенно — на эстетическом уровне. Отсюда в классических пьесах ноо так легко узнаваемо дзэнское неприятие всего банального, самоочевидного и явного. Отсюда — значимость формы и пристальное внимание к деталям. Отсюда эффектность и эстетизм в сочетании со строгостью, сдержанностью и простотой.
    Лишь одна печаль отравляла жизнь Асикага Есимицу. Поговаривали, будто властелин был неравнодушен к прелестям миловидных подростков.
   И вот барабанщик снова вскрикнул. Над головой Канъами, как будто стекая по потолочным балкам, огромным колоколом зависла тьма. Заканчивая танец, он ударил ногой об пол и вытянул вперед правую руку со сложенным веером. Потом проделал широкий скользящий шаг вправо... и, пока продолжался спектакль, спустился с авансцены прямо к зрительским местам. Ведь его превосходительство сегун Асикага изъявил желание попотчевать знаменитого лицедея чашечкой-другой сакэ...
   Похоже, в тот вечер 1374 года господин остался чрезвычайно доволен танцевальной пьесой-молебном «Оокина». А синтоистский служка Канъами Киецугу, с той минуты всячески обласканный милостями Асикага Есимицу сделался придворным комедиантом. Семейство знаменитого актера и основоположника театра ноо перекочевало ко двору знатного и высокого покровителя.
   Вот только завистливая молва все никак не стихала. Она назойливо и упрямо бубнила, мол, куда-де, больше отца сегуну Асикага приглянулся восьмилетний его мальчишка... Впрочем, знатоки утверждают, будто бы до сих пор сохранились весьма надежные свидетельства, удостоверяющие правдивость изложенной нами истории. И Асикага Есимицу и в самом деле был, якобы, потрясен красотой и миловидностью Дзэами...14

   
 

   Нет, видно, на свете оружия страшней холода и жары. Но что не сделают они, то за них довершит человеческое сердце.

* * *

   Так это или нет, а с той поры утекло немало воды... Дзэами еще не успело перевалить и за двадцать, как отца его призвал к себе «Мудрец из рода Сакья». И сын взял бразды правления труппой «Кандзэдза» в Ига в свои руки...
   В стране тем временем наступил период Соперничающих Дворов. Бесконечно кипели феодальные войны и бурлили династические распри. А вдоль раззоренных деревенских трактов свирепствовали голод и эпидемии...

  14 Дж . Б. Сэнсом. Япония. Краткая история культуры. СПб, Евразия, 1999, гл. XVIII, стр. 405.
 

 

 

   
В сорок пять лет
   
 

Дзэами Мотокие, достиг, наконец, высшей точки актерской славы. Правда, стоило уйти в мир иной господину Асикага Есимицу, могущественному и драгоценному его покровителю, как даже слава и та изменила ему. Печальным его уделом стали невзгоды и разочарования. Новый же властитель вынудил покинуть сцену младшего сына Дзэами. И тот сделался буддийским священником.
   О, Наму Амида Буцу! Теперь Дзэами должен передать титул мастера ноо не собственному сыну, а совсем чужому человеку...
     Лишь в 1441 году на одном из спектаклей ноо коварный сегун Есинори был убит. К власти пришел следующий верховный военачальник. Вот тогда Дзэами и удалось, наконец, снова вернуться к делам.
    По одной из версий, остаток жизни он коротал в Киото, в доме своего зятя-драматурга ноо Дзэнтику Компару Удзинобу (1405-1470). Ну, а по другой, — в доме собственного внука в селении Оти... Впрочем, ненадолго. В 1443 году его тоже призвал к себе Будда Гаутама, «Мудрец из рода Сакья»...

 

   

— ЧТО ты называешь цветком стиля?

— Ну, скажи, какие из цветов не осыпаются? Но, лишь осыпаясь, они расцветают вновь. И в этом их очарование. Цветок — это душа красоты. Это — закон причинности. В каждой вещи — свой цветок. И все в мире следует закону цветка. Но: только потаенное может быть цветком. А иное? Никогда.

— Получается, это — «югэн», красота сокровенного? Красота, утаенная от глаз?

— Да, это — Непостижимое. Высшая тайна...

 

 
 

    Самыми известными из двадцати трактатов Дзэами по теории ноо считают: «Цветок формы» («Фуси кадэн», 1400 г.), «Путь к высшему цветку» («Сикадо», 1420 г.), «Зеркало цветка» («Хана-но кагами», 1424 г.) и др.
В них Дзэами изложил собственные воззрения на тайны искусства ноо. Впрочем, рассуждения свои он посвятил не столько искусству драматургии, сколько... Манере актерской игры, стилю исполнения. А определял он их как «цветок».
    Согласно Дзэами, «игра» («мономанэ») актера должна строиться не на голом воспроизведении жизни. Но! Исключительно на передаче глубинной сути жестов, движений или поз («ката»). И вот эту «глубинную суть» Дзэами назвал словом «югэн» («красотой сокровенного»). На сцене подобает отображать только подлинное. А подлинное и есть «зерно» сокровенного («югэн»). Подлинное — то, что сокрыто в глубине. То, что является сутью, нередко спрятанной от глаз. Зато все, что лежит на поверхности, вовсе не «подлинно».
    Отсюда в театре ноо вытекало правило — достигать максимума выразительности при минимуме движения. Строгость, сдержанность и простота давали грандиозный сценический эффект. Они и есть «Тайный Цветок» исполнительского ремесла. Для передачи самых сильных эмоций достаточно поднести правую руку к лицу, сделать взмах веером, чуть-чуть воздеть кверху лицо или, наоборот, потупить его... И если «югэн» Дзэами понимал как «красоту подлинного», то... Она же — во всем: и в безобразном, и в низком, и в безумном, и в великом, и в высоком. Вот в чем заключался для великого японского драматурга реализм искусства ноо. Закону «сокровенной красоты» — «югэн» в театре ноо подчинено практически все. По признанию Дзэами, «без «югэн» нет искусства ноо».

 

   

Все величие природы выявляет себя в форме. И через форму источает сокровенный нимб. Знаешь, последние четыре ступени актерского мастерства я нарек разными видами «цветка». К примеру, шестая ступень — это «Классический Цветок». А смысл ее? непринужденной красоте. Это все равно, что заходящее солнце, обрызгав весенний туман, тут же окрасило киноварью и горы. Восьмая же ступень — это «Бездонный Цветок». И актер, осиливший степень «Бездонного Цветка», должен внушать людям восторг. Ему надо уметь пробуждать грезы, недоступные поверхностному чувству.

— Стало быть, девятой, высшей ступени мастерства следует дать имя «Сокровенного Цветка»?

— Совершенно верно. Вот только «Сокровенный, или Тайный Цветок» не поддается описанию. Зато позволяет ощутить Красоту Небытия. И, значит, «Сокровенный Цветок» и есть начало нашего искусства.

 

 
ГЛАВА ПЯТАЯ
 

 

Где же найти мне забывшего
про слова человека,
чтобы с ним поговорить.
(Чжуан-цзы).

 

   
— ТАМ, КАЖЕТСЯ,    
 

...показалась ладья. В ней сидят принц Гэндзи и «дама с шестого проспекта» по имени Рокудзе?

— Похоже, на то.

— Но ведь эта ладья вот-вот опрокинется.

— Честно? Знаете, а театр — это же моя наложница, причем — любимая.

Мисима давно начал обращать пристальное внимание на прохожих. На улице подолгу засматривался на рикш, на торговцев в газетных киосках, на разносчиков горячей лапши. Вслушивался, как гудят автомобили. Как поскрипывают ломовые телеги. Как стучат струйки дождя по крышам. Может, это нужно для пьес?

— Отчего тебе не очень нравится современный театр, — однажды спросил Мисиму приятель.

— Оттого, что я вижу его бесконечные недостатки как на ладони. Он несет душам зло, порожденное пошлостью и отсутствием вкуса. А ведь только вкус и пропорции и есть душа настоящего искусства.

— Знаете, я не то что не люблю сингэки. Люблю - какое это забавное слово... Признаться честно? Просто с сингэки у них совсем разная группа крови. Вы спрашиваете почему? А ведь это очень трудно объяснить ...

   Неужели Мисима не понимал? Нет, наоборот, он, как никто, ощущал тесную связь театра ноо с японской художественной традицией. Он пламенно жаждал воскресить снова к жизни постепенно растерянный японцами «мир тени». То, что больше всего влекло драматургов прошлого, — невыразимый и недосягаемый мир Красоты. Мир, подернутый невидимой дымкой печали и окрашенный дыханием смерти, злых духов и призраков, ожившее царство мертвых. Пусть хотя бы в искусстве! Мисима мечтал надвинуть над сценой низковатый соломенный карниз, совсем как в старину. Он лелеял надежду затемнить в театре стены и упрятать в тень то, что слишком уж выставлено напоказ. А еще ему хотелось убрать все лишние украшения в театральном зале и чтобы там всегда царила полутень...
    Однажды в 1953 году Мисима прогуливался в сумерках по перрону. Он совершенно не понимал, что его так взволновало? После дождя поднялся ветер. Было еще полутемно и сыро. И тут он увидел мальчишку-разносчика газет. Тот размахивал большими листами, поднимая за собой легкое облачко свежей типографской краски. Мисима невольно прислушался к воплям мальчишки.

 

   
 

— Самоубийтво, самоубийство... — ветер кружил его крик по перрону, точно осенние листья.

— Кто? — вдруг заинтересовался писатель.

— Драматург Като Митио, — бросил мальчишка.15

И тут, попыхивая тонкой струйкой дыма, появился утренний пятичасовой поезд на Токио...

А ведь после Като Митио (1918–1953) и Мисима Юкио, а, может, благодаря им, в послевоенный японский театр вернулось увлечение национальными формами классического искусства. Театр снова повернул лицо к своим истокам. Устремился, наконец, к поиску собственных корней. К мучительному постижению своей изначальной сущности. Он ощутил тоску по традиционному. По тому, что некогда и толковали как скрытый смысл в начертании иероглифа « гэки» — по-японски « театр» ( кит. «си»).16 И вот с ней, с этой традицией, у Мисима Юкио действительно одна «группа крови»!
    Ощущение это, как ни странно, оказалось крайне близким западному авангарду. Впрочем, ему и не было нужды являться в Японию с Запада. Ведь «токи» его всегда кипели в крови у японцев. Потому что изначально это было искусство «тотального» театра. Но! К идеалу «тотальности» пытался приблизиться и западный экспериментальный театр ... Так что в середине ХХ столетия старинное аристократическое искусство ноо восприняли на Западе как вещь в высшей мере современную. Кто в Европе только ни поддался чарам театра ноо! Уильям Батлер Йитс, Жан Жене, Поль Клодель, Жан-Луи Барро, Сэмюэль Беккет, Ариана Мнушкина, Бертольд Брехт и др.
   Отчего бы снова не создать в театре полумрак, чтобы в мерцании свечей прямо к вам в душу проникали полутени? Конечно, Мисима Юкио совсем не рассчитывал, что так будет везде. Достаточно хотя бы в нескольких театрах.
   Кстати, его пьесу-маску «Принцесса Лунного Лавра» в 1955 году поставили в стиле традиционного ноо. Хм-м, он сказал: «в стиле ноо». А было ли место столь элегантному и утонченному искусству в этой грубой действительности? Тогда же всюду — со сцены, с экрана — взирали на него отвратильные поцелуйчики! Ведь никогда прежде поцелуи в Японии не покидали пределы спальни. Их почитали столь же интимными, как и любовь. Или вот еще другая заокеанская штучка — стриптиз. Похоже, «вершина» американского импорта… Так что после войны, во время американской оккупации, когда всюду на театральных подмостках благоденствовала западная драматургия, когда в кинотеатрах пышным цветом расцвели секс, спорт и стриптиз...
   Мисима Юкио дерзнул всем напомнить об аристократическом японском искусстве XIII–XIV веков. С тем, чтобы непременно воскресить постепенно утраченный Японией «мир тени»!

 

 

 

15 Като Митио (1918–1953) — японский драматург. В апреле 1946 года в нескольких журналах "Мита бунгаку" была опубликована его фантастическая пьеса-сказка "Наетакэ" . С необыкновенной поэтичностью она воскрешала дух старинной легенды о резчике бамбука (записана в "Повести о старике Такэтори") . Притчевость сочеталась в пьесе с тонким психологизмом и отточенностью диалога. Устами главного героя пьесы — юноши Наетакэ — Като Митио прославлял поэтический идеал приобщения к миру Природы, Добра, Красоты. Не найдя тем не менее идеала прекрасного в жизни, Като устремился к традиционному искусству в поисках устойчивых ценностей. Художник мучительно ощущал несоответствие поэтической мечты и действительности. Трагическая дисгармония мира привела писателя к внутреннему разладу, и в 1953 году в полном расцвете сил Като Митио покончил жизнь самоубийством. Так что действительно, судьбы Като Митио и Мисима Юкио в чем-то схожи. А в чем-то — и нет, как и их идеалы. Но творчество их оказалось рубежом в современной японской драматургии. Именно благодаря им в послевоенном японском театре возникла устойчивая неоромантическая или, если угодно, неоклассицистская тенденция к сопряжению культурной истории нации с современной жизнью ее духа.

16 Левая часть иероглифа "гэки" ("театр") обозначала "пустоту", а правая "клевец" (боевой топор с узким лезвием), поэтому иероглиф "гэки" толковали как "театр рождает клевец в пустоте" (то есть "театр рождает игру").
Сравните с рассказом Тикамацу Мондзаэмона "Подарок из Нанива" об одной знатной даме, некогда влюбившейся без памяти. Возлюбленный тоже отвечал ей пламенной страстью, но наведываться к ней часто не мог. Ведь она обитала в дворцовых покоях: только в дни празднеств дама могла взглянуть на своего кавалера в щели занавеса. Она все томилась и тосковала, а потом приказала сделать его деревянное подобие. И мастер изготовил для дамы прекрасную копию. Копия была настолько искусной, что в точности были соблюдены даже поры на лице и уж тем более его цвет. Лишь одним кукла и человек отличались друг от друга: у возлюбленного дамы была душа, а у куклы — нет. Когда придворная фрейлина заполучила себе куклу, интере' ее к возлюбленной особе тут же угас, поэтому вскоре дама поспешила избавиться от этой куклы...
Старинная театральная заповедь гласила: "Можно излагать правду, напоминающую ложь, но... Но! Никогда не излагайте лжи, похожей на правду".
Классическая японская драматургия впитала в себя идею "правды, напоминающей ложь", т. к. к театру относились как к искусству превращения жизни в новые формы. Никто не ждал от театра жизнеподобия — это была совершенно иная реальность. А жизни в ней, между прочим, отводилась лишь роль сырого материала для искусства.
Новая же японская драма довоенного периода в основном развивалась по пути "упадка лжи". Жизнь провозгласили важней игры, и, значит, свои собственные национальные корни были преданы на время забвению. Но в конце концов выяснилось, что жизнь во всей ее натура листической наготе больше всего похожа на "ложь, напоминавшую правду".
А раз в действительности не нашлось места прекрасному, то художникам ничего и не осталось, как придумать его, воскресив старинное искусство. См. подробней: Т. А. Юркова. На подмостках Японии. Современная драматургия, 1990, № 3, май-июнь, стр. 169–179.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ
 

 

Слова, отзвучав, достигают
Молчания. Только формой и ритмом
Слова, как и музыка, достигают
Недвижности древней китайской вазы,
Круговращения вечной недвижности.
(Томас Элиот)

 

 

 

ДО СИХ ПОР  
 

   спектакли по произведениям Мисима Юкио не сходят с подмостков японских театров. Пьесы «навечно зачарованного смертью» всегда рождают отклик в душе тех, кто чувствует так же, как он. А значит сплошными оголенными нервами. Кто, как он, мечется в поисках утраченной Красоты. Недаром пронзительную, шокирующую, изысканную красоту диалогов Мисима Юкио, их блеск и «скрытое очарование» подчас сравнивают с радужными крылышками бабочки. И все эти качества в высшей мере присущи прежде всего пьесам-маскам в стиле театра ноо.
   Мисима создал их в период с 1950 по 1955 годы. Среди них: «Ночь последнего обета», «Ночная орхидея», «Слепой юноша», «Замеревший в восторге», «Веер в залог любви», «Принцесса Лунного Лавра», «Поцелуй маски» и др. А ведь драматургу не исполнилось тогда и тридцати... Зато по колдовскому великолепию, по виртуозности и гипнотической силе они оказались едва ли не лучшим из всего, что сочинил Мисима за столь недолгий свой век.
   Писатель жаждал напомнить зрителю: искусство может и должно существовать во имя искусства. Искусство и есть «сама в себе» ценность. Потому, что оно указывает человеку путь к Красоте.

* * *

   Подчас единственным событием в пьесах ноо становится встреча персонажей. Собственно, как и у Мисима. Ведь действие всегда сиюминутно и конкретно. Оно привязано к земле, к посюстороннему миру. Оно всегда завершено и закончено. А недеяние? Сама незаконченность, незавершенность и потому — устремленность к миру потустороннему.
   Как правило, пьесы театра ноо — все одноактные. Незаметно они как будто распадаются на две доли. И в первой части персонаж нередко возникает перед зрителем в виде нищей старухи, бедного рыбака или другого лица низкого происхождения. Зато во второй — тот же самый герой возвращается на сцену в истинном своем обличье. Он может показаться то роковой красавицей, то знаменитым воином-полководцем. И тогда вдруг проясняется, что прежде взору представал всего лишь призрак или терзаемый страстью дух, молящий о милостыне. А возможно, и тот, чей ужасный гнев взывал к успокоению... Это учел и Мисима.
   Миниатюры Мисима сохранили настроение и дух классических драм о безумных и демонах. Ведь безумными всегда владеет какое-то одно чувство (к примеру, тоска по потерянному ребенку). Безумие, как и все исключительное, вечно влекло и манило его.
   Странность, извращенность человека, бессмысленность существования, растерянность и ужас перед бесконечным безмолвием Вселенной... Отчужденность и заброшенность.
   Одиночество. Сны. Галлюцинации. Грезы. Видения... В пьесах-масках в стиле ноо точно ожил «паранойя-критический метод» великого испанского скандалиста Сальвадора Дали.
   Театр Мисима Юкио освобождает человеческую душу от пут земного. Он зовет, нашептывает, прельщает, ловит в сети, притягивает, гипнотизирует и заклинает каждого прислушаться к голосу Молчания внутри самого себя. Ощутить подлинную реальность Нереального. Ведь внимать прекрасному произведению искусства — все равно, что сделаться прекрасным самому.

 

 
А ВООБЩЕ-ТО,
 
 

...несмотря на то, что драматург в своих пьесах-масках следует духу классического ноо, с характерами и обстоятельствами, выведенными у него на сцене, столкнешься в любом уголке современного города. Действие пьес-масок, в отличие от классических версий, разворачивается обычно в нынешнем Токио, хотя...
   Мисима Юкио довольно свободно оперирует сюжетами, как и символической системой классической драмы, подчиняя их собственной фантазии.
   Парк, озаряемый тусклыми бликами газовых фонарей. Скромная квартирка художницы. Юридическая контора. Психиатрическая лечебница...
   «Один да один. Два. Два да два. Три...» Нищая старуха собирает с земли окурки. Некогда в молодости она слыла знаменитой красавицей. Многие жаждали ее руки и сердца. А теперь, покинутая и забытая всеми из-за своего жестокосердия, она обречена на нищету и прозябание... («Ночь последнего обета»).
   Медсестра в клинике для душевнобольных рассуждает с посетителями о необходимости подавлять сексуальные влечения... («Ночная орхидея»).
   Слепой юноша судится с приемными родителями. Незрячий, он видит человеческие души насквозь. А собственная его душа излучает невидимую энергию. Он взирает пустыми глазницами на солнечный закат, и ему чудится в нем конец света. Только он один и существует в безжалостном мире слепцов. Остальное — лишь чья-то коварная выдумка... («Слепой юноша»).
   Девушка, лишившаяся рассудка из-за любви. Она не признала своего возлюбленного, когда он, наконец, отыскал ее. Потому, что мечта о любви бесконечно прекрасней самой любви... («Веер в залог любви»).
   Иногда Мисима оставляет лишь небольшую деталь или домысливает сюжет, видоизменяет внешнюю канву, место действия, социальную принадлежность героев. А где-то тщательно следует оригиналу даже в мелочах. Но всегда он трепетно сохраняет образную структуру классических представлений XIV–XVI веков. Их утонченную Красоту, Изысканность и строгость формы.

 

 
ВПРОЧЕМ,
 
 

...здесь, конечно, надо упомянуть и такие знаменитые многоактные его произведения для сцены, как «Ночной подсолнух» («Еру-но химавари», нап. 1953), «Термитник» («Сироарино су», нап. 1955), «Салон Рокумэйкан» («Рокумэйкан», нап. 1956), «Роза и пират» («Бара то кайдзоку», нап. 1958), «Ключ от комнаты» («Каги-но какару хэя», опубл. 1959), «Кото радости» («Ерокоби-но кото», нап. В 1963), «Тропическое дерево» («Нэттайки», нап. 1960), «Падение дома Судзаку» («Судзаку ути-но мэцубо», нап. 1965) и др.
   Эрудиция Мисима ошеломляет. Как и на редкость необыкновенная его культура... В своих театральных опытах он опирался не только на восточную традицию. К примеру, действие пьесы «Супруга маркиза де Сада» (нап. 1965) происходит в эпоху Французской Революции. Драматург как будто бы попытался возродить на сцене изысканную атмосферу французского аристократического салона XVII века. Но рисуя сокровенные изломы человеческой души, он всегда при этом оставался подлинно японским писателем.
   Среди театральных его проб есть и пьесы в стиле кабуки. Ведь в понимании театра как идеи утонченной Красоты писатель утвердился в том числе и благодаря кабуки. Для одной из таких виртуозных вещиц в манере кукольного театра дзерури Мисима заимствовал тему расиновской «Федры»...
   Эффектная, ослепительная красота кабуки вскружила голову Мисима в детстве. И о гейшах, и о театре кабуки он, как всегда, еще мальчишкой прослышал от бабушки. Ему нравилось, что гейши первыми в Японии осмелились щеголять в европейских прическах и... с зонтиками. Пробовали научиться западным танцам. Еще в 1915 году в Киото, в районе «веселых кварталов» объявилась первая школа бального танца. И хозяева заведений с удовольствием рекламировали гейш, владевших искусством танго и вальса...
   Однажды до войны Мисима вычитал в газете, что в Японию с гастролями приехал знаменитый русский певец Федор Шаляпин. На вечеринку, устроенную в его честь, среди многих именитых гостей пожаловали принц Коноэ Фумимаро, близкий к императорской семье, и его младший брат — Хидэмаро. А развлекала их известная гейша Накамура Кихару, 22 лет. Газета сообщала, будто Шаляпин, стал одним из ее постоянных клиентов...
   Между прочим, гейша — главная героиня пьесы Мисима Юкио «Веер в залог любви». И парадокс здесь в том, что в классических драмах театра ноо гейш нет и быть не может. В отличие от так называемых «бытовых драм» («сэвамоно») кабуки. Там — их сколько угодно!
   Правда, Ханако для Мисима Юкио — скорей дивная красивая фарфоровая кукла, без плоти и крови. Ханако — совершенная, хрупкая, безупречная драгоценность. Она чиста и целомудренна, точно снег в серебрянной чаше. Такое художественное решение Мисима продиктовано стилистикой драматургии ноо.

* * *

   Благодаря Мисима Юкио на японскую сцену снова водворился утраченный было «мир полутени». И давно миновала опасность, грозившая традиционному театру ноо — оказаться погребенным обжигающей лавой западного искусства. Более того, «скрытому очарованию» ноо поддался театральный мир Америки и Европейского континента.
    И все же самое удивительное во всей этой истории, что безупречную и совершенную Красоту погасшего было фитилька театра ноо неожиданно разглядел скромный молодой человек, начинающий беллетрист. Успевший, впрочем, в свои неполных двадцать пять лет вкусить уже литературной славы.
   Мисима Юкио не только не дал загаснуть едва мерцавшему свету старинного искусства. Нет, влив молодое вино в «старые мехи», он раздул его пламя до вселенских масштабов. Он сочинил невиданные, потрясающие по красоте и утонченности пьесы-маски в стиле театра ноо.

 

 
 

Кандидат филологических наук Татьяна Юркова

1990 - 2002 г.г.

 

 

Наверх страницы

Вернуться к оглавлению

Закрыть

 

ПРЕДИСЛОВИЕ ТАТЬЯНЫ ЮРКОВОЙ ЦИТИРУЕТСЯ ПО: МИСИМА ЮКИО 'ВЕЕР В ЗАЛОГ ЛЮБВИ (ПЬЕСЫ-МАСКИ В СТИЛЕ ТЕАТРА НОО)' М., 2003, РИПОЛ-КЛАССИК, Серия 'ЭСТЕТ', ISBN 5-7905-1818-4. - Составление, вступительная статья, комментарии, примечания, указатель слов и перевод с японского к.ф.н. Татьяны Юрковой, стр. 7 -51.
@ttention please! Материалы охраняются законом об авторском праве. При копировании или перепечатке: обязательно указывать имя переводчика и точное название цитируемой книги кандидата филологических наук Татьяны Юрковой «Мисима Юкио. ВЕЕР В ЗАЛОГ ЛЮБВИ (пьесы-маски в стиле театра ноо). М., 2003, ИД 'РИПОЛ КЛАССИК', серия 'Эстет', 320 с. ISBN 5-7905-1818-4.
Без письменного разрешения автора запрещается и преследуется Законом РФ об авторском праве и об интеллектуальной собственности любое воспроизведение в форме смежной адаптации или производной переработки основного материала.